Вступил в силу новый Налоговый кодекс, НДС вырос с 12% до 16%, порог обязательной постановки на учет по НДС снижен до 10 000 МРП, базовая ставка удерживается на уровне 18%, инфляция остается двузначной — 12,2% в годовом выражении. Одновременно Национальный банк намерен изъять из банковской системы до 3,9 трлн тенге через повышение минимальных резервных требований и дополнительно сформировать около 500 млрд тенге капитального буфера. В сумме государство не просто ужесточает правила, а меняет саму среду обращения денег.
Логика власти на этом этапе читается достаточно ясно. Правительство и регуляторы пытаются вернуть макросистеме управляемость:
- охладить потребительское кредитование,
- снизить инфляционное давление,
- сократить зависимость бюджета от трансфертов из Нацфонда и
- подтолкнуть банки к более активной работе с реальным сектором.
Позволит ли эта схема перейти к финансированию бизнеса или просто сделает весь финансовый сектор медленнее и осторожнее?
Сама по себе финансовая дисциплина еще не гарантирует экономический рост и инвестиционный поворот. Если в системе недостаточно качественных проектов, прозрачной отчетности и понятных механизмов взыскания риска, банки не обязательно пойдут в производство. Они могут просто сократить активность и ужесточить отбор.
Текущая жесткость властей, судя по всему, должна подготовить почву для роста. Но что именно государство собирается делать – и что возможно сделать вообще? Об этом наш разговор с Дамиром Мусиным, управляющим партнером Atlas Partners. Эксперт говорит, что такое замедление экономики рискованно:
— Сейчас два больших процесса идут одновременно. С одной стороны, государство ужесточает регулирование, сжимает ликвидность, наводит порядок в фискальной и кредитной системе. С другой стороны, именно сейчас для стран Центральной Азии и Каспийского региона открылось редкое окно возможностей. Оно связано с перестройкой глобальных торговых потоков и с растущим спросом на сырье, промышленные полуфабрикаты и новых поставщиков. По оценке Boston Consulting Group, такое окно действует ограниченное время — примерно с 2025 по 2035 год.
Для Казахстана стартовые позиции сильные. Мы уже сейчас формируем около 60% совокупного ВВП региона, это порядка $440 млрд, и привлекаем 75% всех иностранных инвестиций, которые пришли в регион за последнее десятилетие. Более 50% трудоспособного населения имеют высшее образование, еще 36% — техническое и профессиональное. Вопрос уже не в потенциале. Вопрос в том, успеем ли мы его капитализировать.
— Что сейчас создает главное напряжение для экономической политики?
— Напряжение возникает на стыке двух логик. Первая логика требует дисциплины: сдержать инфляцию, навести порядок в администрировании, убрать лишнюю ликвидность, сократить пространство для неэффективного перераспределения. Вторая требует ускорения: быстро запускать проекты, подтягивать инвестиции, строить новые экспортные цепочки, пока глобальный рынок еще ищет новых поставщиков и пока капитал готов смотреть на регион.
Проблема в том, что окно возможностей не будет ждать, пока мы закончим внутреннюю настройку. По расчетам, только в 2025-2029 годах Казахстану потребуется дополнительно около $94 млрд инвестиций, если мы действительно хотим воспользоваться региональной перестройкой. Поэтому регулирование сегодня — не финальная модель, а подготовительный этап. Важно, чтобы после него последовало ускорение, а не стагнация.
— Могут ли доходы от казахстанской нефти в текущей ситуации стать источником этих инвестиций?
— По сути, мы проживаем последние годы большой нефти, какой бы ситуация не была в эти дни из-за кризиса вокруг Ирана. В 2025 году ВВП Казахстана превысил $300 млрд при росте около 6,5%. Это уже масштаб, который дает государству возможность финансировать структурные реформы, пока нефтяной сектор еще держит значительную часть экспортной выручки и бюджета.
По сути, ближайшие 7-10 лет — последний период, когда нефтяная рента еще позволяет оплатить глубокую трансформацию экономики. Если использовать эти доходы правильно, можно собрать новую структуру занятости, экспорта и частного капитала. Если нет, через 5-7 лет сокращение нефтяной ренты станет прямым ограничением и для бюджета, и для роста.
Поэтому вопрос стоит жестко: как извлечь пользу из последних лет большой нефти. Не в политическом смысле, а в инвестиционном. Нефтяные доходы нужно не проедать и не размазывать по десяткам направлений. Их нужно превратить в несколько новых экспортных опор.
— Вы говорите о концентрации ресурсов. Почему это так важно?
— Потому что история экономических прорывов почти всегда устроена одинаково. Страны, которые пытались одновременно развивать все, обычно получали средний результат по всем фронтам. Страны, которые делали ставку на один-два сектора и держали этот фокус десятилетиями, выходили на другой уровень.
Южная Корея в 1960-е сделала ставку на электронику, судостроение и машиностроение, а затем за 30 лет увеличила ВВП на душу населения более чем в 20 раз. Сингапур сосредоточился на логистике, нефтехимии и финансовых услугах и довел ВВП на душу населения до уровня свыше $80 тыс. Япония после войны последовательно поддерживала автомобильную и электронную промышленность, и уже к 1980-м они обеспечивали значительную долю экспорта.
Вывод простой: капитал и управленческое внимание нельзя рассеивать. Если страна хочет создать хотя бы две-три глобально конкурентные отрасли, она должна признать, что не все направления равны по приоритету.
— Часто в таких разговорах звучит идея сильной роли государства. Где здесь граница?
— Граница проходит очень четко. Государство должно строить инфраструктуру, давать длинные деньги, открывать внешние рынки через дипломатию и снижать системные риски на этапе запуска. Но оно не должно подменять собой предпринимательский риск и конкуренцию.
Мировые компании почти никогда не рождаются как чисто административные конструкции. Южнокорейские чеболи остаются частными корпорациями. Они привлекают капитал на внешних рынках и несут рыночную ответственность за результат. В Германии ведущие промышленные группы тоже частные компании, которые работают в условиях жесткой антимонопольной политики и прозрачного регулирования.
Экономический рывок возникает не там, где государство полностью закрывает бизнес от конкуренции, а там, где частный капитал растет в среде жесткого корпоративного управления и понятных правил. Поэтому задача государства — не заменить рынок, а сделать так, чтобы в ключевых секторах рынок вообще появился и начал масштабироваться.
— Какие инструменты поддержки здесь работают лучше всего?
— Лучше всего работают инструменты, которые не искажают экономику, а снижают системный риск. Один из самых сильных механизмов — долгосрочные оффтейк-контракты. Они создают предсказуемый спрос, а значит, делают проект банковским. Для инвестора и кредитора это часто важнее любой красивой презентации.
В США государственные закупки оборонной и аэрокосмической продукции стали основой роста высокотехнологичных компаний. Федеральные заказы сыграли большую роль в развитии полупроводниковой индустрии. В Германии гарантированные долгосрочные тарифы в сфере возобновляемой энергетики позволили создать крупный сектор оборудования для ВИЭ.
Смысл здесь не в том, чтобы государство само производило продукцию. Смысл в том, чтобы на этапе запуска оно формировало предсказуемый контур спроса. Тогда частный бизнес берет на себя производственный риск, но делает это в более просчитываемой среде.
— А что с малым и средним бизнесом?
— Для МСБ на практике лучше работают гарантии и софинансирование, чем прямое субсидирование ставок. В Германии государственный банк KfW ежегодно проводит через гарантии и льготные кредиты десятки миллиардов евро, поддерживая инновационные компании и экспорт. В США Администрация малого бизнеса через гарантийные программы ежегодно обеспечивает кредитование на десятки миллиардов долларов и тем самым снижает риски для банков.
Преимущество такого подхода в том, что он поддерживает реальную предпринимательскую активность, а не превращает господдержку в схему извлечения ренты.
— У Казахстана ведь есть свой аналог в лице фонда «Даму». Почему этого недостаточно?
— Потому что сам по себе институт еще не гарантирует правильного эффекта. Да, «Даму» играет важную роль в поддержке МСБ. Но на практике фонд сталкивается с системными сбоями. Выплаты субсидий по кредитам регулярно задерживаются, особенно в начале года. Процедурная зависимость от бюджетного финансирования и от скорости прохождения денег по государственной цепочке бьет по предпринимателю в тот момент, когда ему как раз нужен оборотный капитал или инвестиционный ресурс.
Есть и вторая проблема. Субсидирование ставки иногда порождает арбитражные схемы. Предприниматель зарабатывает не на производстве, не на экспорте, не на добавленной стоимости, а на разнице между высокой рыночной ставкой и субсидированной, используя в качестве залога денежные депозиты. Формально программа работает. По сути — капитал уходит не туда.
— Какая стратегия для казахстанского МСБ выглядит более реалистичной?
— Не пытаться сразу строить полный производственный цикл в каждой отрасли. Это слишком дорого и слишком долго. Реалистичная стратегия — встроиться в конкретные международные цепочки стоимости и занять там устойчивые позиции.
Это могут быть автокомпоненты, химия, продовольственные ингредиенты, изделия из металла, отдельные узлы, специализированные материалы. Для этого нужны не общие разговоры о поддержке предпринимательства, а три вполне прикладные вещи: сильная торговая дипломатия, качественная аналитика внешних рынков и снижение внутренних барьеров для конкуренции. Когда этих условий нет, даже хороший бизнес остается локальным. Когда они появляются, МСБ начинает расти не только внутрь страны, но и наружу.
— Вы часто подчеркиваете тему казахстанского содержания. Почему она для вас принципиальна?
— Потому что без нее финансовая поддержка слишком часто не создает внутреннюю цепочку стоимости. Если казахстанские банки и институты развития финансируют проект, в нем должно быть реальное участие местных производителей, подрядчиков и поставщиков. Не формальный отчет. Реальный экономический след внутри страны.
Так действуют многие развитые экономики. В США при федеральных инфраструктурных программах работает принцип Buy American. В Канаде и странах ЕС при государственных закупках применяют требования локализации или критерии внутренней добавленной стоимости. Южная Корея в период индустриализации связывала доступ к льготному финансированию с экспортными обязательствами и с развитием внутренних производственных цепочек.
Когда финансирование связано с локализацией, кредитный ресурс начинает работать как инструмент промышленной политики. Он создает рабочие места, удерживает часть технологий внутри страны и расширяет налоговую базу. Без этой связки деньги часто просто проходят транзитом через экономику.
— Какие системные условия вообще определяют, сможет ли страна ускориться?
— Разовые меры почти ничего не решают, если нет трех базовых условий: масштаба рынка, качества институтов и человеческого капитала.
Первое — масштаб. Без него трудно строить отрасли мирового уровня. ASEAN вырос не только за счет отдельных стран, но и за счет роста взаимной торговли до сотен миллиардов долларов. Европейский союз через единый рынок обеспечил свободное движение товаров и капитала, а вместе с этим — рост производительности и инвестиций. Для Казахстана кооперация с соседями — не дипломатический бонус, а экономическая необходимость. Чем больше рынок, тем убедительнее выглядит проект для международного инвестора.
Второе — институты. Стоимость капитала очень сильно зависит от того, насколько инвестор верит в защиту собственности, в предсказуемость судов и в стабильность правил. В странах ОЭСР именно институциональная устойчивость помогает держать более низкие ставки и более высокую инвестиционную активность. Там, где инвестор закладывает высокий правовой риск, производство растет медленнее.
Третье — человеческий капитал. Казахстан уже заложил его как ценность в обновленную Конституцию, но сам по себе этот тезис ничего не даст, если его не соединить с рынками и капиталом. Финляндия и Южная Корея вложились в образование и технические специальности и на этой базе построили конкурентоспособные технологические сектора. В Южной Корее расходы на исследования и разработки превышают 4% ВВП. В Израиле — около 5%. Образованное население становится драйвером модернизации только тогда, когда у него есть куда приложить свои навыки.
— Как вы видите правильный баланс между макрофинансовой устойчивостью и промышленной политикой?
— Через сочетание дисциплины и стратегического инвестирования. Одно без другого не работает. Южная Корея после кризисов 1990-х усилила банковское регулирование, но параллельно продолжила поддерживать экспортные отрасли. Германия после кризиса 2008 года сохранила бюджетную дисциплину и одновременно поддержала промышленность через программы модернизации.
У Казахстана сейчас похожая развилка. Если 2026 год станет только годом сжатия ликвидности, ужесточения администрирования и общего режима экономической осторожности, инвестиционный импульс неизбежно ослабнет. А это происходит в момент, когда глобальные цепочки поставок перенастраиваются и окно для новых проектов еще открыто.
Поэтому главный вопрос не в том, насколько жесткой будет политика 2026 года. Главный вопрос в том, что последует за ней. Финансовая дисциплина сама по себе не создает новую модель роста. Она может стабилизировать систему, снизить инфляцию, вернуть бюджету управляемость. Но если на этом все закончится, страна получит не рывок, а аккуратно оформленное замедление.
— Тогда что, по-вашему, Казахстану важно успеть сделать в ближайшие годы?
— Успеть нужно несколько вещей. Во-первых, выбрать ограниченное число отраслей, где страна действительно может стать сильным игроком, и перестать распылять ресурсы. Во-вторых, направить последние годы высокой нефтяной ренты на структурную трансформацию, а не на текущее проедание. В-третьих, перестроить инструменты господдержки так, чтобы они снижали риски запуска, а не кормили арбитраж. В-четвертых, жестко увязать финансирование с локализацией и с участием казахстанских компаний в цепочке стоимости. В-пятых, ускорить торговую дипломатию и региональную экономическую кооперацию, потому что без масштаба многие проекты останутся слишком маленькими.
И последнее. Нужно уже сейчас честно признать, что эра нефти подходит к структурному перелому. Вопрос давно уже не в том, закончится она или нет. Вопрос в том, успеет ли Казахстан за оставшееся время создать новые источники валютной выручки, занятости и частного роста. Именно решения 2026 года и следующих нескольких лет покажут, станет нынешнее охлаждение подготовкой к ускорению или началом долгого замедления.
